Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

До сих пор я рассказывал главным образом о боевых делах своего отделения и мало касался основной группы, находившейся в конторе. И это не случайно. Трудно мне, рядовому бойцу, писать о действиях всего десанта: во время боя мы были разобщены и не могли наблюдать за поведением каждого десантника. Однако из рассказов Головлева, из воспоминаний оставшихся в живых товарищей, из заметок - «Боевых листков» я знаю, как отважно дрались мои боевые друзья под руководством Константина Ольшанского.
В первый день боя в конторе потерь не было. Второй день начался с неудач. В нижнем этаже разорвался снаряд. Были убиты наповал двое радистов и контужен «бог эфира» старший матрос Александр Лютый. Рация вышла из строя. А обстановка между тем усложнилась. Немцы бросали против десанта все новые силы. Об этом необходимо было сообщить в штаб батальона. Ольшанский вызвал на совет Головлева, Волошко, Чумаченко и  Шпака.
- Связь с батальоном потеряна, - сказал командир. - Положение серьезное. Мы в огненном кольце. Придется посылать связного к Котанову. Кому поручить это трудное и опасное дело?
Парторг Шпак назвал имя старшины первой статьи коммуниста Юрия Лисицына, опытного разведчика, несколько раз побывавшего во вражеском тылу. В контору Лисицын пробрался совсем недавно. До этого он вместе с Артемовым, Макиенком, Мамедовым и Индыком находился в маленьком домике. Вражеская артиллерия сравняла домик с землей. Товарищи Юрия Лисицына погибли под развалинами, а сам он чудом уцелел.
Предложение старшины Кузьмы Шпака было принято. (Юрий Лисицын перешел линию фронта, однако подорвался на мине невдалеке от расположения советских войск. Отважному моряку повредило ногу, но он, теряя силы, продолжал ползти вперед. Истекающего кровью разведчика обнаружили наши воины и доставили в штаб одной из частей. Секретный пакет, находившийся у Юрия Лисицина, попал к советскому командованию. После выздоровления Юрий Лисицын демобилизовался и Вернулся к мирному труду).

...После очередного обстрела фашисты прорвались к конторе. Особенно трудно пришлось пулеметчику Николаю Скворцову. На него бежала большая группа автоматчиков. Многих Скворцов уложил из пулемета, однако несколько солдат приблизились вплотную и залегли у самой стены. Их Скворцов не заметил. Не заметил автоматчиков и Лютый, выполнявший теперь обязанности второго номера. Внезапно у ног Скворцова разорвалась граната, и он потерял сознание. Пришел в себя, почувствовал горечь во рту. Увидел склонившегося над ним Александра Лютого.
- Пей, Коля, пей, дорогой, - шептал друг. - Специально для тебя раздобыл...
Когда Скворцов упал, Лютый перевязал товарища и решил достать для него воды. Моряку не пришлось вести долгие поиски. Метрах в сорока от конторы он заметил гитлеровского офицера и застрелил его. К офицеру подбежал санитар с флягой. Этого-то и ждал Лютый. Прогремел выстрел и санитар рухнул на мертвого офицера. И хотя остальные десантники открыли в это время шквальный огонь по залегшим фашистам, Лютый выбежал из здания и помчался к мертвому санитару. Схватив флягу, моряк быстро вернулся в контору и здесь лицом к лицу столкнулся с младшим лейтенантом Чумаченко:
- Кто вам разрешил уходитъ с боевого поста? - строго спросил офицер.
Лютый молчал.
- Пошли к Ольшанскому...
Но командир появился сам. Он укоризненно посмотрел на смущенного десантника, взял у него флягу, понюхал, покачал головой.
- Спирт?
- Не знаю, - угрюмо ответил Лютый. - Скворцов умирает. Для него это... у немцев экспроприировал...
Ольшанский вернул флягу, строго сказав:
- В другой обстановке дал бы вам за подобную «экспроприацию» суток пять гауптвахты... А теперь придется представить к награде. Бегом к Скворцову! И вы тоже идите, младший лейтенант, - обратился он к Чумаченко.
Скворцов лежал на спине и тихо стонал. Чумаченко приподнял раненого, а Лютый влил ему в рот немного спирта.
- Пустяковые раны. Быстро заживут, - успокаивал раненого Чумаченко. - Крепись, дружище!
Скворцов попытался привстать и снова упал. Лютый подхватил друга, а когда опустил его на пол, тот был уже мертв.
...Невероятные вещи случаются на войне. Например, человека, которого считают погибшим, неожиданно видишь рядом с собой, и он, как ни в чем не бывало, бьет врага. Так случилось и с матросом Михаилом Авраменко. Мы видели, что место, где он сражался с тремя своими товарищами, накрыли разрывы снарядов и мин. И вдруг... «мертвый» Михаил подошел к Николаю Щербакову. Тот не удивился, а лишь спросил:
- Откуда, Миша?
- Из «потустороннего мира», Коля, — спокойно ответил Авраменко, подошел к амбразуре и открыл огонь по фашистам.
- И не ранен? - снова спросил старшина.
- Есть мелкие царапины,
- Иди доложи Ольшанскому, - посоветовал Щербаков. - А то мы тебя сняли с «довольствия».
А в это время самого командира отряда извлекали из-под обломков. Ольшанский, Головлев и Волошко были в штабе, когда от прямого попадания снаряда обрушилась часть стены и всех, находившихся в комнате, придавило обломками. Михаил Авраменко тоже включился в работу. Десантники быстро помогли офицерам выбраться из-под обломков.
- Да вы, оказывается, богатыри, - обратился к матросам Ольшанский и обвел их благодарным взглядом.
А вокруг все опять загрохотало, заухало. Здание конторы наполнилось едким дымом. Тяжело был ранен младший лейтенант Владимир Чумаченко, руководивший обороной на втором этаже конторы. Пуля попала офицеру в живот.
- Навылет? - тихо спросил Чумаченко санитара Акрена Хайрутдинова, делавшего перевязку.
- Навылет, - подтвердил санитар.
Вышедший из соседней комнаты начальник штаба Григорий Волошко помог Хайрутдинову перенести раненого в подвал. Чумаченко слабел. Достав из кармана записную книжку, он подал её начальнику штаба.
- Здесь у них батарея... Еще одна... Тут шестиствольный миномет... Он бьет по сараю Бочковича... Тяжело им там... Видишь, Гриша, я всё пометил.
- Хорошо, Володя. Все ясно, - Волошко стоял возле Чумаченко на коленях. - Ты полежи тут, а я пойду. Фашисты наседают. Надо произвести перестановку людей.
- Постой. Вы будете там, а я вроде останусь в стороне. Нехорошо получается. - Чумаченко попытался подняться, но не мог. - Эх, Гриша, дай мне человек пять, взорвем мы эти проклятые батареи. Тогда всем будет легче...
- Нет, Володя! - Волошко прислушался к грохоту артиллерии. - Мы должны беречь каждого бойца... А у тебя жар. Все лицо пылает.
- Во рту пересохло...
Подошел Головлев. Положив на пол автомат, он открыл флягу, в которой осталось несколько глотков воды, и поднес её к губам раненого.
- Попей, Володя, легче станет. - Чумаченко коснулся фляги и тут же отстранил её.
- Ранение в живот, пить нельзя. Как там ребята? Пойду к ним.
- Куда ты? - остановил его Головлев. - На ногах не держишься!
- Твоя правда. Ослабел я, капитан.
Головлев подложил под голову Чумаченко плащ-палатку, и тот прилег, вытянув ноги и закрыв глаза. Но через минуту вздрогнул.
- В сон клонит, - протяжно произнес он. – Плохой признак. Нельзя мне засыпать. Я пойду. Там будет легче.
- Обопрись на меня, - предложил замполит.
Головлев и Чумаченко с трудом поднялись на второй этаж. Когда моряки увидели своего командира, они словно почувствовали прилив новых сил. Старшина первой статьи Василий Бачурин подал Чумаченко автомат. Офицер приблизился к амбразуре и открыл огонь.
Чумаченко стрелял самозабвенно. Но он уже был в агонии. Слабеющим голосом младший лейтенант подозвал к себе парторга, старшину Шпака.
- Нет у меня больше сил, дружище. Хочу подняться - и не могу.
Старшина попытался помочь командиру встать, но тот жестом остановил его:
- Бесполезно... Принимайте командование.
Шпак бережно поднял командира и осторожно перенес его в подвал. Сюда, опираясь на автомат, прихрамывая, пришел Ольшанский. Он склонился над умирающим:
- Володя! Ты слышишь меня? Твои ребята дерутся отлично. Они мстят за твои раны. Слышишь, что я говорю?
Чумаченко лежал неподвижно. Ольшанский стер рукавом навернувшиеся слезы, достал из кармана носовой платок, прикрыл им посеревшее лицо умершего, потом поднялся и, пошатываясь, пошел к лестнице.
Гитлеровцы многократно пытались пробиться к основной группе нашего десанта, но враг не мог пройти через маленькие «гарнизоны», расположенные в тридцати-пятидесяти метрах вокруг конторы. Недогибченко и Пархомчук, занимавшие боевой пост у полуразрушенного забора, расстреливали немецких солдат в упор, будучи сами долгое время неуязвимыми. И вот на двух героев обрушили шквал артиллерийского и минометного огня. Фашисты перемешали и изрыли вокруг всю землю. Но едва пехотинцы переходили в атаку, «уничтоженные» русские оживали и смертельно разили врагов. Снова на них сыпался град огня и металла. Осколком мины перебило у Недогибченко ногу. Истекая кровью, он продолжал стрелять из пулемета. Вскоре ранило и Пархомчука.
- Держись, Леня! - теряя силы, крикнул он другу.
- Держусь, Ефим! - слабеющим голосом ответил Недогибченко.
Рядом ухнула мина. Потом еще одна. Пулемет смолк.
Повалив забор, немцы устремились к конторе. Щербаков первым увидел бегущих гитлеровцев. Он встретил их длинной пулеметной очередью. Открыли стрельбу и другие, защитники конторы. Вражеские солдаты метнулись к маленькому сарайчику. Там находился Дермановский. Но он молчал. Жив ли Гриша? «Крепость» его совсем разрушена. Враг находился всего в десятке шагов. Недогибченко не подавал признаков жизни. В дверь вскочил немецкий офицер. Раненый Дермановский, собрал последние силы, поднялся на ноги, повалил гитлеровца и зубами вцепился ему в горло. В момент схватки в сарайчик вскочили солдаты, они навалились на Дермановского, но оттащить его от офицера не могли. Так погиб  Григорий Дермановский.
К конторе шли танки. Мы видели их, но были беспомощны: противотанковое ружье Хакимова бездействовало. Миша скрипел зубами и ругался. А стальные громады, разбрасывая гусеницами грязь, приближались...
- Танки! - раздался чей-то тревожный голос.
К Ольшанскому подбежал матрос Валентин Ходырев.
- Разрешите их встретить?
Ольшанский отрицательно покачал головой:
- Это с одной-то рукой? - командир удивленно смотрел на матроса.
Ольшанский знал, что Ходырева тяжело ранило в руку. Даже бинт, покрывавший жгут на его руке, не успел еще загрязниться. И вот теперь Валентин Ходырев просил, чтобы ему разрешили вступить в единоборство с танками.
- Очень прошу, - настаивал матрос. - Встречу их по севастопольски!
Ольшанский молча посмотрел на стоявших рядом замполита Головлева и начальника штаба Волошко, словно спрашивая их: «Как быть?» Потом решительно шагнул к Ходыреву:
- Давай, Валентин.
Санитар помог Ходыреву снять телогрейку и гимнастерку. Матрос остался в полосатой тельняшке. Товарищи прикрепили к ремню Валентина две связки гранат, а третью он взял в руку.
- Прощайте и помните меня! - крикнул Ходырев и выбежал из здания.
Затаив дыхание, моряки следили за героем. Казалось, на улице стало тише, будто немцы, заметив матроса в полосатой тельняшке, перестали стрелять. Но это только казалось. Отчетливо послышался истерический возглас:
- Рус матрозен!!!
Прижимаясь к земле, Валентин полз навстречу неминуемой смерти. Потом он привстал на колено, поднялся во весь рост, метнул связку гранат, успел сорвать с ремня и бросить ещё одну... Прогремели два взрыва. Порванная гусеница танка, словно огромная змея, со скрежетом растянулась по земле, а танк, пройдя по инерции несколько метров, остановился. Теперь гитлеровских солдат уже не мог защитить подбитый Ходыревым танк, и наши моряки расстреливали их из окон конторы. А когда атака была отбита, друзья принесли мертвого героя и положили рядом с погибшими десантниками...
Пока враг молчал, Ольшанский и Головлев обходили боевые посты, подбадривали людей. Сильно поредели ряды защитников дома: многие погибли, а оставшиеся в живых были ранены. Вот и Головлев еле держится на ногах: голова перевязана, левая рука безжизненно повисла. Да и Ольшанский ходил пошатываясь... Погибших переносили в подвал и укладывали у стены, менее подверженной обстрелу.
- Удалось ли Лисицыну добраться до наших? - тихо сказал Ольшанский. - Что-то задерживается наступление войск...
- Скоро начнется, - так же тихо ответил Головлев. - Держаться надо.
- Будем стоять, Леша...
В проломе стены у пулемета лежали Щербаков и Евтеев. Они читали только что выпущенный «Боевой листок». В нём рассказывалось о подвиге Дермановского, Ходырева...
- Как, орлы? Держимся? - спросил Ольшанский, наклоняясь к пулеметчикам.
В это время дом будто подпрыгнул от сильного толчка. Немцы опять открыли огонь из тяжелых минометов. Ольшанский посмотрел на улицу. Под прикрытием артиллерийского и минометного огня бежали группы фашистских солдат. Как видно, немцы бросили против горстки храбрецов новые силы, снятые с фронта. На побледневшем лице командира десанта появилось что-то наподобие улыбки. На минуту он остановился около Казаченко. Тот словно прирос к пулемету, бил и бил из него по атакующим гитлеровцам.
- Держимся!.. Держимся!!! - крикнул пулеметчик. - А, гады, не нравится вам матросское угощение!
Немцы заметили пролом, из которого так метко бил пулемет. В стену ударил снаряд. Второй накрыл Казаченко.
Место павшего товарища занял со своим пулеметом Степан Голенев... Но и ему не долго пришлось вести огонь...
В одной из комнат второго этажа, прижавшись друг к другу, лежали закадычные друзья Николай Хлебов и Дмитрий Ходаков. Пулеметчики погибли одновременно от вражеского снаряда, - даже смерть не смогла разлучить побратимов. Из их пулемета вел теперь огонь младший сержант Пантелей Шип. Рядом примостился с автоматом Ахмед Абдулмеджидов. Он был без шапки, голова забинтована. Ахмед недавно оставил своего друга Илью Демьяненко. Мина разбила их пулемет и смертельно ранила Демьяненко. Абдулмеджидов подобрал чей-то автомат и бил из него короткими очередями. Кто знает, быть может в этой отчаянной схватке, в свисте, грохоте и уханье окутанный дымом и пылью Ахмед вспоминал согретый благодатным солнцем свой далекий аул Цуриб, свою милую родину...
Враг стрелял по окнам и проломам. В комнатах было невыносимо жарко. Казалось, фашисты поставили перед собой задачу - сравнять с землей двухэтажное здание, сжечь его защитников. Моряки задыхались от едкого, удушливого дыма. Им приходилось не только отбиваться от врага, но ещё и вести борьбу с огнём, который возникал то в одной, то в другой комнате. Люди гибли от пуль, осколков снарядов и мин, от камней, то и дело отскакивавших от стен. И как бы ни было тяжело, никто не помышлял о сдаче на милость врага. Десантники стояли насмерть.
Командиру отряда Ольшанскому и начальнику штаба Волошко труднее становилось управлять людьми. Все, оставшиеся в живых, были ранены. Кроме того, от прямого попадания снаряда в здание конторы лестница обвалилась и этажи оказались разобщенными. Сам начальник штаба истекал кровью и еле держался на ногах. Трижды был ранен замполит Головлев, но, несмотря на это, он не выпускал из рук автомата и находил в себе силы, чтобы подбадривать десантников. В этот тяжелый час замполит то и дело напоминал Ольшанскому о «ребятах Бочковича».
- У них кончился боезапас, - говорил Головлев. - Я отнесу. Ребята ждут. Обещал я.
- Подождем наступления темноты и вместе прорвемся к ним, - спокойно отвечал Ольшанский.
Вечером Головлёва ранило в четвертый раз. Силы покидали нашего замполита, и он уже не мог держаться на ногах.
- Неужели это конец, - шептал Головлев. - А как же люди?.. Ольшанский! Волошко! - беззвучно позвал он. - Держаться, держаться!..
Осколком снаряда сразило Григория Волошко, когда тот бежал, чтобы заменить погибшего пулеметчика старшину первой статьи Сергея Судейского. Теперь из офицеров в живых остался один Ольшанский.
А немцы, не переставая, все били и били. С каждым ударом снаряда или мины в голове командира словно эхо повторялось: «Держаться!.. Держаться!..». А людей оставалось всё меньше и меньше. Ольшанскому доносили: погиб Иван Говорухин... Иван Евтеев... Павел Осипов... Александр Лютый... Ахмед Абдулмеджидов... Павел Васнецкий... рыбак Андрей Андреев... Вишневский... Демьяненко... Тищенко...
- Когда все это кончится? Когда придут войска? Надо держаться...
- Мало нас, очень мало, Кузьма, - сказал Ольшанский старшине Шпаку.
Шпак посмотрел на осунувшееся, почерневшее от дыма и копоти лицо командира.
- Берите мой пулемет, а я помогу Удоду, - сказал он. Вон сколько немцев идет на него!
- Иди, дорогой! - Ольшанский нажал гашетку, послал длинную очередь. - А ну, орлы, дадим огоньку пожарче!
Вскоре командира сменил у пулемета Николай Щербаков. Поднявшись, Ольшанский на минуту задержался около тяжело раненного вестового Владимира Очаленко, окликнул его. Очаленко бредил. Тут же лежал мертвый Акрен Хайрутдинов. Санитара убило в тот момент, когда он бросился на помощь Очаленко. Безжизненные руки Акрена продолжали сжимать приготовленный для перевязки бинт.
Ольшанский пошел к амбразурам, чтобы подбодрить выбившихся из сил людей. В полуразрушенном горящем доме то тут, то там слышался голос старшего лейтенанта:
- Держитесь, орлы! Поддайте огоньку да пожарче! Победа будет за нами!